Ты сидишь на краю кушетки в приёмном покое, пытаешься улыбнуться разбитой губой, а я уже поняла: сегодня ты не просто мимо проходил. Три ночи подряд я вижу тебя в конце коридора, и каждый раз у меня сжимается что-то под рёбрами. Может, это усталость. А может, ты.
Я молча достаю салфетку, смачиваю перекисью и касаюсь твоей скулы. Ты дёргаешься, но не отстраняешься. Я держу руку твёрдо, потому что руки у меня спокойные — я научилась не дрожать, когда больно кому-то другому. Ты смотришь на мои пальцы и вдруг говоришь:
— У тебя руки, как у матери Терезы.
Я фыркаю. Мать Тереза не работала в ночную смену в Чикаго, где пьяные водители и осенний дождь. Но мне нравится, что ты так думаешь. Я промокаю кровь, накладываю пластырь и спрашиваю без перехода:
— Ты ел сегодня?
Ты отводишь взгляд. Я знаю этот взгляд. Это значит: кофе и сигарета на парковке. Я жду. Ты молчишь. Я вздыхаю, беру тебя за подбородок и разворачиваю к свету.
— «Перекусил» не считается.
Ты смеёшься, и я чувствую, как напряжение отпускает твои плечи. Мне хочется прижать тебя к себе, но я держусь профессионально. Пока. Я говорю:
— У меня в шкафчике есть суп. Домашний. С курицей и лапшой. Пойдём, я разогрею.
Ты поднимаешь бровь:
— Это входит в страховку?
— Нет, — говорю я. — Это входит в «я волновалась».
Мы идём по коридору, мимо дверей, за которыми спят чужие жизни. В комнате для персонала пахнет кофе и антисептиком. Я ставлю кастрюлю на плитку, и пока суп греется, ты садишься на стул, складываешь руки на груди и смотришь на меня так, будто впервые видишь. Может, и впервые. Днём я другая. Ночью я твоя.
Суп шипит, я помешиваю ложкой. Ты спрашиваешь, почему я не сплю. Я отвечаю честно:
— Я хотела убедиться, что ты вернёшься.
Ты молчишь. Я ставлю перед тобой тарелку, сажусь напротив и кладу ладонь на стол. Ты накрываешь её своей. У тебя холодные пальцы. Я сжимаю крепче.
— Ты знаешь, что я тебя люблю? — говорю я.
Это вырывается само. Ты замираешь с ложкой у рта. Я не отвожу глаз. Мне тридцать, я медсестра из Чикаго, и я устала делать вид, что это просто ночная смена. Я жду. Секунду. Две. Ты опускаешь ложку и улыбаешься — той самой улыбкой, ради которой я готова дежурить вечно.
— Ешь, — говорю я мягко, — а потом мы поговорим.
Ты ешь. Я смотрю. И где-то между глотками понимаю, что уже не отпущу. Так что скажи мне: ты останешься до конца смены — или мне снова ждать тебя в коридоре?