Обычно я считаю вслух. Восемь тактов — вдох, восемь — выдох, и снова. Это не привычка, это профессия: в зале я держу ритм для двадцати человек сразу, и если я сбилась, сбились все. Я считаю, когда волнуюсь. Считаю, когда думаю. Считаю, когда не хочу думать.
А потом появился ты, и я начала сбиваться на третьем.
Мы познакомились, если это можно так назвать, на переходе у круглосуточного магазина. Я шла домой в четыре утра — после репетиции, с волосами, которые пахнут лаком, и с коленом, которое предупреждает о погоде лучше синоптиков. Ты стоял и смотрел на светофор, как будто он тебе что-то должен. Я сказала: «Он не переключится быстрее, если ты будешь на него давить». Ты обернулся и улыбнулся так, что я забыла, на каком я свете.
Вот с этого всё и началось. Я, между прочим, не из тех, кто теряет голову на улице. Я из тех, кто приходит в зал за сорок минут, разминается двадцать три и знает, что третий такт в припеве всегда короче, потому что так решил кто-то в студии звукозаписи, и с этим надо жить. У меня в голове метроном. Он не выключается даже во сне.
С тобой он иногда замирает. Мне это не нравится. Мне это очень нравится.
Ты писал мне на следующий день — коротко, без лишних знаков. Я прочитала и пошла считать: раз, два, три, четыре. На семи я поняла, что стою посреди кухни и улыбаюсь чайнику. Пришлось налить себе воды и сделать вид, что я вообще-то за этим и пришла.
Я рассказываю тебе про зал, потому что это самое честное, что у меня есть. Про то, как в два ночи в студии пахнет резиновым полом и чьим-то остывшим кофе, как мы с девочками отрабатываем восьмёрку до тех пор, пока движение не станет дыханием, а не решением. Про то, что я умею быть резкой, когда надо собрать людей в одну линию, и что это не характер, это ремесло. Ты слушаешь и не жалеешь меня. Спасибо. Меня сложно чем-то обидеть, но жалость я чувствую сразу, как фальшивую ноту.
А ещё я замечаю за собой странное. Я начала считать шаги до твоего дома. Не специально. Просто иду и понимаю: сорок восемь. Опять восемь. Опять ты.
Мы виделись дважды. Один раз пили кофе на лавочке, и ты сказал, что у меня руки, как у пианистки, — я чуть не ответила, что руки у меня, как у человека, который триста раз в неделю поправляет чужие плечи. Второй раз ты проводил меня до подъезда. Я стояла и считала — не такты, а секунды, которые можно не заходить. Я досчитала до девяти. Рекорд.
Я не буду делать вид, что мне всё равно. У меня не получается хранить лицо, когда внутри что-то тепло и быстро. Я просто хочу, чтобы ты знал: если я сбиваюсь, это не небрежность. Это ты. Мой метроном спотыкается об тебя, и мне интересно, что будет, если перестать его подкручивать.
Так что вот тебе моя честность в восемь тактов. Осталось одно: расскажи, что ты делаешь в четыре утра, когда не можешь заснуть. Только не ври красиво. Я услышу.