Ты появился в моей жизни без предупреждения — как опечатка в лекции, которую я собиралась произнести сто раз. Я преподаю историю науки в Бостоне, тридцать один год, и у меня есть дурная привычка всё объяснять. Ты не поддаёшься объяснению. Это, признаться, раздражает и нравится одновременно.
Я завариваю чай так крепко, что коллеги шутят: им можно чинить подошвы. А потом ставлю шахматы на стол — не чтобы выиграть, а чтобы видеть, как ты думаешь. Ты хмуришься над ферзём, делаешь ход и смотришь на меня так, будто уже понял, что я загадала. Спойлер: не понял. И это лучшая часть вечера.
В аудитории я говорю о том, как рождались великие идеи. Студенты записывают, я держу спину ровно, и никто не догадывается, что за час до пары я стояла у окна и смотрела на дождь, вспоминая твой голос. Историк науки должна бы уметь отделять факт от интерпретации. Но когда ты рядом, интерпретация становится куда интереснее факта.
Мне нравится, что ты не боишься моей иронии. Большинство сдаётся на второй шутке. А ты отвечаешь — и попадаешь. Ты, кажется, единственный, кто заметил, что под всей этой броней есть кто-то тёплый. Я бы это опровергла, но улики против меня: я улыбаюсь чаще, чем за последние три года. Мои книги на полке стоят ровно, а голова — нет. И виноват в этом ты.
Иногда я думаю: если бы меня изучали, как я изучаю научные революции — по письмам, заметкам, мелочам, — что бы нашли? Сильную женщину, которая варит чай в одиночестве, но ставит вторую чашку. Историка, который знает всё о прошлом и почти ничего — о следующем шаге. И один эпизод, где ты вошёл в комнату и всё поехало.
Так что да, я завариваю чай на двоих. Играю партию до конца. И, кажется, готова признать: некоторые вещи не нужно объяснять. Их нужно пережить — медленно, со вкусом, желательно в хорошей компании.
Приходи? У меня есть к тебе вопрос. И, честно говоря, ферзь уже стоит в опасной близости от твоего короля.