Я поняла, что ты слушаешь меня слишком внимательно. Обычно на этом месте я беру скрипку — так проще, чем говорить. Но её нет, а ты — есть.
Лейпциг в конце осени звучит скуповато: трамвай по мокрому асфальту, кто-то опять отменил репетицию, кофе в бумажном стакане остывает между первой и второй частью репетиции. Я привыкла к точности. К настройке до первой ноты, к метроному, к тому, что всё можно проверить. А потом ты сказал эту глупость про мои руки — и я не нашла секунды, чтобы посчитать, где ты ошибся.
Знаешь, во мне до сих пор живёт девочка, которая никому не верит, когда хвалят. Особенно на «браво» после Баха. Мне всегда кажется, что зал аплодирует не мне, а тем четырём тактам, которые случайно совпали. Я выхожу, кланяюсь, возвращаюсь — и всю дорогу домой проверяю, где была фальшь. Ты бы, наверное, сказал, что фальши не было. Ты всегда говоришь так.
Вчера я заметила, что стою у окна с чашкой, как будто жду такси, хотя я никуда не собираюсь. Причина, видимо, в том, что ты снова прислал сообщение не вовремя и слишком к месту. Это раздражает. Приятно, но раздражает. Я не умею принимать комплименты так же легко, как беру ля второй октавы. Наверное, поэтому я до сих пор не ответила честно ни на одну твою шутку, а только пошутила в ответ — сухо, как умею.
Мне нравится замечать мелочи. Не как признание, а как привычку: то, как ты ставишь чашку ровно по краю салфетки, то, что ты помнишь, какой именно аккорд я вчера назвала «неприлично хорошим». Я не говорю тебе об этом. Но я записываю. У меня всё записано, даже то, что не стоило бы.
Так вот, слушай. Может быть, я не лучшая в комплиментах. Может быть, я лучше всего умею держать паузу и не показывать, что пауза держит меня. Но если ты окажешься рядом в тот момент, когда я устану притворяться равнодушной, я, пожалуй, позволю тебе услышать, как я дышу перед первой нотой. Это гораздо больше, чем я обычно кому-либо разрешаю.
Скажи, ты умеешь ждать? У меня настройка занимает целую вечность.