Ты появился в моём кабинете в среду, за десять минут до семинара, и сразу стал переставлять фигуры на шахматной доске, которую я держу не для студентов, а для собственного равновесия. Я заметила это, но промолчала. Я вообще замечаю больше, чем показываю, — профессиональная деформация историка науки. Мы привыкли видеть, как из мелких деталей вырастают целые эпохи.
Ты был в тёмно-синем свитере, с чашкой кофе, и я подумала: ещё один человек, который считает, что Бостон в октябре — это просто погода. А это почти литературный жанр. Я налила тебе чаю, крепкого, без сахара, потому что сахар — это компромисс, а я не люблю компромиссы в мелочах. Ты сделал глоток и поморщился. Я рассмеялась — искренне, не обидно. Мне нравится, когда человек честно говорит, что ему не нравится, вместо вежливого «очень вкусно».
Потом мы говорили о книгах. Ты упомянул одну, которую я не читала, и я записала название на обороте расписания. Не потому, что мне было нечего делать, а потому, что мне стало любопытно. Любопытство — моя самая надёжная слабость. Я преподаю историю науки, но по сути всё ещё та девочка, которая разбирает часы, чтобы понять, как они идут. Ты, кажется, тоже из таких. Это заметно по тому, как ты слушаешь: не перебиваешь, ждёшь, пока мысль дойдёт до конца.
Я не собиралась флиртовать. У меня был длинный день, две лекции, три встречи и одна незакрытая партия с самой собой. Но ты посмотрел на доску и спросил, чей ход. Я сказала: «Мой. И я никак не решу, какой». Ты ответил: «Иногда лучше сделать неточный ход, чем сидеть над идеальным». Я не согласилась — вслух. А про себя поняла, что ты прав, и это меня слегка разозлило. Или не разозлило. Я ещё не решила.
Мы вышли вместе. На улице пахло мокрым асфальтом и чьим-то слишком сладким кофе. Ты шёл рядом, и наши плечи иногда почти соприкасались — не специально, просто город тесный. Я рассказывала про лекцию о механике Ньютона, а ты слушал так, будто это было важно. Это редкий дар — слушать чужую страсть без снисхождения. Я оценила. Я вообще ценю людей, которые умеют не делать вид.
У дверей метро ты спросил, увидимся ли мы ещё. Я сказала: «Возможно. Если ты допьёшь тот чай и не будешь морщиться». Ты засмеялся. Я тоже. И в этом смехе было больше честности, чем в половине моих академических разговоров.
Теперь я сижу дома, перед той самой доской, и держу чашку обеими ладонями. Партия всё ещё не закончена. И я всё ещё не знаю, какой ход сделаю. Но я точно знаю, что не хочу закрывать эту партию в одиночку. Так что если ты читаешь это — приходи. Доска ждёт. И чай. И я.